Радован Караджич: убийца, которого поняли совсем не так.

В жизни каждого мужчины бывает период, когда он должен встретиться с отчаявшимся бывшим нью-йоркским бандитом, спецназовцем на пенсии, который симпатизирует сербам и с одной хорватской стриптизершей (или с двумя); и отправиться на поиски Радована Караджича, самого разыскиваемого человека на планете.

Радован Караджич говорит по телефону. Он ранен, он ищет хоть немного понимания.
— Почему Америка ненавидит меня? — говорит он умоляющим тоном, — Что я сделал не так?
Голос беглого лидера боснийских сербов, которого в 1995  году Международный Трибунал в Гааге признал виновным в геноциде во время войны, в которой погибло более 200 тысяч человек, кажется уставшим, немного жалобным, с напускным гневом и настоящим страхом. Его английский довольно хорош.

— Сейчас они называют меня самым худшим военным преступником в мире? Все вышло из-под контроля. Это ужасное недоразумение. Во всем виноваты другие.
— Я был умеренным, — кричит он, — Мы не убивали никаких военнопленных!
Он никогда не представлял себе, что этот день когда-нибудь настанет, но сейчас он хочет кого-нибудь встретить и все объяснить.
— Я ничем не командую. Я ничем не командовал тогда, я не волшебник, я не могу сделать так, чтобы миллион людей пошли за мной. Я не могу заставить их прекратить совершать насилие.
— Эх, — он сердито вздыхает. — Где я могу получить справедливый суд? Все в Америке плюют на меня!

— У него нога курильщика, — говорит молодая жена Боско, когда ее муж, бывший нью-йоркский бандит, гонит хилую машину по темным, горным поворотам. Мы едем по дороге где-то в Югославии, тонкие шины скользят вниз к отдельному проходу через границу с Боснией, к городу Пале и к Радовану Караджичу, чьи головорезы из тайной полиции ждут нас с другой стороны.
— Нога курильщика?
— У него онемели стопы. Врач говорит, что если Боско не бросит курить, то стоп придется отрезать, — Она поворачивается ко мне на заднем сиденье, её светлые волосы падают мне на руку, — Обещай, что ты не позволишь ему курить.

Нашему водителю, которого зовут Боско Радонич, 55 лет. У него квадратное телосложение, он похож на медведя, у него черные волосы и сумасшедшая торжествующая улыбка. Он в бегах от американской полиции. Его разыскивает ФБР за подкуп присяжных во время суда над его близким другом Джоном Готти, главой мафиозной семьи Гамбино. Боско, несмотря на то, что он серб, был так же главарем банды Westies, жестокой ирландской банды, которая ходила под семьей Гамбино и держала хороший кусок района "Вест-Сайд" в Нью-Йорке в восьмидесятых. Боско сбежал из США в 1990 году, за пару недель до того как Готти и его подельники еще раз предстали перед судом.

Сербская мафия, которой Боско управляет из Белграда, дала ему определенные привилегии и нескольких очень влиятельных друзей. Во время войны в Боснии он дал Караджичу и жестоким сербским ополченцам вооружение и миллионы долларов наличными, а так же стал одним из ближайших советников Караджича. Сейчас у Боско есть секретный план по спасению Караджича, о котором Боско говорит «мой ангел, мой святой». Но у Боско остается все меньше времени. Он боится, что уже может быть слишком поздно. Американец Тим Букхольц, бывший армейский спецназовец, втиснулся за мной на заднее сиденье. Семнадцать лет операций под прикрытием для страны. Сейчас он фрилансер и считает Боско своим другом.

По Букхольцу не скажешь, что он военный. У него рыжеватые волосы, доброе, почти невинное лицо. В 1978 году, когда ему было восемнадцать лет, он служил армейским медиком, и его посылали собирать тела в Гайане после массового самоубийства в Джонстауне. В спецназе его преучивали в специальной школе, чтобы он избавился от военной выправки и жаргона. Он специализируется на контр-терроризме, освобождении заложников и на рукопашном бое.

Я здесь чтобы поговорить с Караджичем, самым разыскиваемым военным преступником, которого до недавнего времени никто не искал. Почему психиатр [Радован Караджич по профессии психиатр] однажды утром просыпается и решает, что пора убивать своих соседей? И как ему удается защищаться от всего мира? Две недели назад им занялось НАТО, и британская группа убила при неумелой попытке похищения военного преступника и приближенного Караджича Симо Дрляка, который был начальником полиции в городе Приедор. Белый Дом дал добро, и еще один обвиненный в военных преступлениях был успешно схвачен в этот же день. А всего лишь несколько дней назад Караджич в своем мерседесе проезжал с ветерком мимо натовских блок-постов.

Еще я здесь, потому что я случайно встретил Тима пару лет назад в заведении Паб, где собирались гэбисты, заговорщики и наемники, прямо за Форт Брэггом в Северной Каролине [Крупная военная база в США ]. Тим пригласил меня в Белград для встречи с Боско, который хотел устроить встречу с Караджичем. Боско сопровождал американца для встречи с Караджичем в последний раз тогда, когда Джимми Картер приехал для переговоров о перемирии в боснийской войне. В этот раз Боско хочет снова доказать, что он международный посредник. Он, наверное, думает что моя статья улучшит репутацию Караджича.

На границе мы втроем вылезаем из Хонды Боско. Сейчас полчетвертого утра, очень темно и ранний августовский воздух влажен и прохладен. Жена Боско Сабрина поворачивается и смотрит в сторону Югославии. На их машине номера из Флориды.
— Я мог бы сделать себе номера «Fuck USA», но я люблю Америку, — жалуется Боско своим тяжелым сербско-нью-йоркским акцентом, — Хотя все эти хуесосы предали меня.

Боско осторожно ступает по земле.
— Блин, как же у меня болит нога.
Он держит меня за локоть, ведя меня к пограничному пункту. Наверху впереди нас стоит пограничная застава, освещенная мягким светом. Тим идет позади нас и прикрывает на сзади.

Два вооруженных югославских пограничника шагают к нам. Каждый по очереди обнимает Боско и целует его в обе щеки. Тим и я показываем американские паспорта. Боско, на котором теннисные кроссовки без носков, блестящие брюки от тренировочного костюма и куртка с надписью «BOSS» спереди, никогда не заморачивается над тем, чтобы показать свои документы.

Мы переходим через границу к Фольксвагену, который стоит в темноте. Сейчас мы внутри самопровозглашенной Республики Сербской, «этнически очищенной» территории размером со штат Вермонт, где живут 900 тысяч сербов. Для такого националиста как Боско, эта пропитанная кровью и войной земля сродни Палестине. Он мечтал всю свою жизнь о сербском государстве, независимом от Югославии.

Тим уже был на этой границе. В 1994 году, когда сербы выигрывали войну в Боснии, и когда Югославия пыталась убедить мир в том, что она им не помогала, Совет Безопасности ООН нанимал независимых подрядчиков как Тим, чтобы они следили как раз за этим самым участком. Пропускали только медицинские грузы, еду и ношеную одежду. Конечно, если ты не был VIP-персоной или контрабандистом.

Именно тогда Тим и Боско нашли общий язык. Вместе с другими бывшими спецназовцами на этом задании, Тим стал кем-то вроде почетного сербского националиста. В качестве бесплатной услуги для Боско Тим тренировал в свободное время нескольких телохранителей Караджича, которого как раз незадолго до этого Запад назначил главным злодеем.
— Это было стандартная тренировка по защите ВИП-персон, — говорит Тим, — планировка перемещений, мероприятия по предотвращению слежки, типа того.
— Они пользовались твоими советами?
Тим поднимает брови:
— Его же до сих пор не поймали.

Под конец своего пребывания здесь, в июле 1995 года, Тима попросили покинуть Югославию, после того, как Госдепартамент США сообщил, что не может больше гарантировать его безопасность.
— Почему?
— Из-за моих связей с Боско. Глава миротворческой миссии спросил «Ты знаешь, с кем ты имеешь дело? Это человек, который подкупил присяжных во время суда над Готти. Его признали виновным во взрыве посольств в Америке. Он связан с убийством Джимми Хоффа. [Американский профсоюзный лидер, убитый в 1975-м году]
Ответ Тима: «Круто!».

Когда мы спускаемся по извилистой дороге в неизвестную новую Республику Сербску, за нами идет слежка.
— Друг или враг? — спрашивает Тим, глядя на фары позади нас.
— Друг, — кивает Боско. Пару часов назад в клубе «Босс», казино в часе езды от границы в горах, которым он владел, Боско сказал мне что нас будет сопровождать в сербский анклав «военный преступник».
— Они ненавидят американцев, — говорит Боско, — никто не находится в безопасности. Я должен ехать с тобой.
Когда я спросил Боско, куда мы едем, он прикоснулся пальцем к губам. Это был мафиозный знак, который означал «молчание».

После войны, когда были массовые убийства со всех сторон, те, кто совершал настолько немыслимые жестокости, что их имя заставляло даже таких как Боско принимать чрезвычайные меры предосторожности, приводили людей в оцепенение. В машине сопровождения перед нами едет именно такой безымянный военный преступник. Он дает нам безопасный проезд в тьму республики Сербской.

Собаки с оглушительным лаем гонятся за нашей машиной в сонном городке Вышеграде, где в лучах фар мы видим лицо Караджича. Его лицо, увеличенное до размеров большого плаката, вставлено в витрины каждого магазина. Его серебряные волосы, которые обычно взлохмаченные и пышные, на этот раз аккуратно причесаны; ямочка у него на подбородке выглядит как пулевое отверстие. Под каждым из портретов нарисованы красной краской слова «НЕ ТРОГАЙТЕ ЕГО!». Караджич прячется где-то в этой стране, под защитой самых верных своих солдат, окруженный минами и противовоздушными орудиями. Боско говорит, что у Караджича десять разных укрытий. Сейчас в Боснии находится восемь тысяч американских солдат, самый большой контингент в силах НАТО, общей численностью в 31 тысячу человек. Несмотря на то, что Вашингтон все отрицает, Тим уверен, что специальная команда прошла тайную тренировку весной, чтобы похитить его. Караджич дал приказ убить себя, но не дать похитить.

В Вышеграде сейчас стоит гарнизон бескомпромиссных сербов. Этот город был одним из первых, который зачистили от мусульман. Четырнадцать тысяч человек просто исчезли, были депортированы или расстреляны летом 1992 года. Лаборатория убийств, как выражается Боско. «Моя домашняя работа», говорит он. Он не говорит, что именно он имеет ввиду, но он хорошо знает этот город. В Вышеграде он ходил в школу.

Наш водитель поворачивает на аллею и останавливается у бара под названием «Кафе 10». Шесть человек, в основном бывшие солдаты и ополченцы, выходят из темноты. Каждый из них целует и обнимает Боско.

Сейчас четыре утра, но специально для нас они держали бар открытым. Внутри мы толпимся в углу. Наш водитель вытаскивает бумажник. Я вижу блеск значка секретной службы. Никто не называет никаких имен, и нам понятно, что спрашивать их не надо. Бармен открывает бутылку сливовицы: это местный самогон из слив. Тим, который нечасто пьет, думает, что в ней градусов двести. Даже Боско бьет себя в грудь после каждой стопки.

После третьей Боско тяжело обнимает меня за плечи.
— Ты напишешь хорошие слова обо мне вместе с моими друзьями в Вирджинии, когда ты вернешься, — говорит он.
— Ты же знаешь, Боско, — я осторожно отвечаю, — что ЦРУ больше не нанимает журналистов и священников.
— Все равно, — он, пользуясь моментом, берет бутылку сливовицы, — Ты — голос Америки, — говорит он, прижимая меня к себе сильнее, — Ты можешь помочь мне с Доктором. Мой ангел получает плохие советы. Ему нужны мои советы. Я знаю эту двойную игру. Америка его ищет, но эти пидарасы здесь готовы поубивать друг друга, если кто-то попытается это сделать. Нам надо убедить Америку, что Радован Караджич — это единственная надежда на стабильность во всей этой ебаной богом забытой стране. Нам надо показать всему миру, какой хороший он человек.
Боско поднимает свой стакан.
— Кто-то облил грязью нашего Доктора, — говорит он, — Нам надо очистить Доктора. Ты должен и обо мне написать, и меня очистить.

Уже почти рассвет, и Боско Радонич, рэкетир Джона Готти, хочет быть посредником в тяжелейшем международном кризисе. Он хочет спасти Караджича. Он хочет спасти американские жизни. Но больше всего он хочет спасти самого себя. Он хочет вернуться в Нью-Йорк, где он жил в особняке на Ист-Cайде за 5 миллионов долларов, и ездить на Роллс-Ройсе. Он скучает за «работой» в ЦРУ, и определенно не хочет здесь находиться, когда война начнется снова.

Наверное сербы, которые сидят за столом, не понимают слова Боско. Они солдаты в проигранной войне, которые не готовы принять поражение, которые готовы убивать снова, которые ожидают снова начать убивать. Они сейчас сидят, вальяжно обнявшись за плечи. У них молодые лица и выбитые зубы.
— Если они попытаются похитить Караджича, будет война, — тихо говорит один молодой серб, без тени бравады в голосе, — Мы будем убивать всех солдат, кого увидим. Мы свалим американские трупы в кучу до неба. Если надо будет, то мы начнем с тебя.

На рассвете, выпив две бутылки сливовицы, мы ушли из бара. Туман поднимается с реки Дрина, которая течет через самый центр Вышеграда. Массивный каменный мост, который построили турки в 1510 году во времена Османской империи, стоит над зеленоватой водой реки. На одном конце моста находится школа Боско.

— Не давай красоте тебя обмануть, — говорит Боско, когда мы проезжаем через реку, — На этом мосту во время войны мы убили столько мусульман — мы называем их турками — что вода в Дрине стала красной.
А сейчас я вижу в холмах за мостом то, чего не увидел ночью.
— Это все дома турков, — спокойно говорит Боско. Каждый обуглившийся дом — это могила. Мы проходим мимо сотен таких домов в холмах над Дриной.

Тим снова сидит рядом со мной на заднем сиденье Он проверяет, едет ли за нами та машина, но безымянного военного преступника уже за нами нет. Боско храпит на переднем сиденье, пока водитель на большой скорости гонит на наше рандеву с Караджичем.

В горной деревне Пале, центре власти Караджича, министр страха троекратно, по-сербски, целует Боско, по одному разу в каждую щеку, а потом еще раз. Начальник секретной полиции Республики Сербской Драган Кияч — один из самых страшных людей в стране.

Боско представляет Тима и меня:
— Это Даниэль. Он был со мной и ирландцами в Нью-Йорке, — он говорит неправду.
— Так ты хочешь увидеть Караджича? Вот если бы ты приехал на пару дней раньше, — говорит министр, быстро приводя нас в оцепенение, — Сейчас даже я не знаю где он находится.

Министр, который немного похож на Бобби Кеннеди, говорит мне еще что-то по-сербски.
— Он хочет узнать, — Боско переводит мне, — какой тираж твоего журнала?
Последние его слова перед встречей были «Ври, ври, и еще раз ври — все это двойная игра».
— Семь миллионов, — ответил я.

Министр страха, который, как я подозреваю, превосходно говорит на английском, поднимает от удивления брови. Но я начал запинаться:
— Ну, эмммм... Вообще-то тираж всего пара миллионов, но если считать тех, кто, ну, подбирает их в автобусах....

Я не осмеливаюсь посмотреть прямо. Я чувствую взгляд Боско, его разочарование.
— И его покажут по ТВ, — с уверенностью говорит он, вмешиваясь в наш диалог, — CNN, CBS, все каналы. Он лучше всех пишет о послевоенных странах. Он и есть голос Америки.

Министр страха качает головой. Мы неловко молчим. Тим, который тихо сидел рядом, изображая моего телохранителя, достает свою визитку. В Америке Тим — один из владельцев охранного агентства «Spartan Security» в городе Мамерс, штат Северная Каролина. Недавно его фирма, которая состоит из нескольких его друзей-спецназовцев, купила копир за 45 тысяч долларов, и добавила слово «International» в название. Сейчас Тим ищет большие контракты. Первое предложение, которое было распечатано в «Spartan» на новом копире, озаглавлено «Тренировочные программы, разработанные для».

— Сейчас Америка вооружает ваших врагов, — говорит он министру страха, — Да блин, мои бывшие сослуживцы тренируют мусульман и хорватов на 100 миллионов долларов от США. Когда летом американские войска уйдут отсюда, вас всех перережут. Будет сезон охоты на сербов.
Тим говорит потоком слов. Для Тима это последний шанс спасти меня и получить нового клиента. Буклет Тима включает в себя «новейшие операции по спасению заложников и по нанесению точечных ударов», и предлагает тренировку для «наихудших вариантов».
На содержании у министра сорок тысяч человек полиции: самое большое вооруженное формирование в республике Сербской, и министр оживает.
— Я всегда нахожусь в шаге от измены родине, — подмигивает Тим.

Министр страха отправляет нас к развалинам отеля на вершине горы, отель «Паранойя», где нам надо ждать дальнейших указаний.

Когда наступили сумерки, мы располагаемся в комнате. Тим открывает окно. Снаружи вертолеты НАТО летают над Пале. Еще выше, по словам Тима, как минимум четыре спутника наблюдают над этим районом.

Боско ковыляет впереди меня. Я пинал себя с того момента, когда мы попрощались с министром страха.
— Ну облажался, — говорит Боско, — Забудь.

Звонит телефон, и Боско отвечает, перемешивая английские и сербские слова.
— Это Караджич, — сказал Боско как повесил трубку. Бывший заместитель главы госдепартамента США Ричард Холбрук ездит по Боснии, и пытается спасти Дейтонские Соглашения; он делает жизнь Караджича невыносимой. Нашу встречу отложили.
— Но у него кое-что есть для тебя. Он хочет это с тобой обсудить. Он тебе позвонит на следующей неделе.

У Боско сильные боли.
— Ты должен мне помочь, — говорит он мне. В его глазах виден страх. Он сильно нервничает из-за стопы. Он хочет быть здоровым во время встречи с Караджичем. Сейчас мы в Златиборе: это спа-курорт на югославской стороне гор. Он находился там на лечении все лето.

— У тебя коллапс капилляров в стопе, — говорит доктор, пока Боско снимает обувь и ложится на кушетку с голыми ступнями. Медсестра подключает Боско к машине, которая посылает электрические импульсы в стопу.
— Ему лишь 55 лет, — говорит доктор, качая головой, — Мы не можем ампутировать стопы. Это делают только в Белграде.

Стопы у Боско онемели, опухли и у них синеватый цвет. Но он в хорошем настроении, и медсестры, одетые в белое, сияют, как только видят Боско. Он представляет меня:
— Это Дэнни. Он пишет сценарий для фильма о моей жизни. Он знает обо мне то, что я уже успел забыть.

После процедур мы оборачиваемся полотенцами и идем в сауну, где все должны говорить только правду. Он говорит не о Боснии а о Нью-Йорке и о мафии.
— Когда Эдди вернулся из Аттики [Известная тюрьма в США], — говорит Боско, — он принес в бар член. Он у кого-то отрезал, блядь, член. «С каждым стукачом,» — Боско имитирует ирландский акцент, — «Я сделаю то же самое». Так говорил Эдди. Блядь, эти ирландцы были хорошими убийцами.

Боско уверен, что если мы поймем нью-йоркскую мафию, то мы поймем и Боснию. Может быть и целый мир. Это школа дипломатии, которую Боско прошел в нью-йоркском районе «Адская кухня».
— Америка — это главный вор в законе, — говорит Боско, — Сербы, хорваты и мусульмане — три враждующие банды — неважно кто всю эту херню начал, все лили кровь. Когда идет такая война за землю, надо разделить банды. Вот поэтому Дэйтон не будет работать. Не надо их просить жить вместе. Уж точно не после того, как мы установили границы кровью.

Боско не тот человек, который легко рассказывает о себе, но в этих саунах правды я слышу историю о его отношениях со смертью. Они начались рано, после убийства его отца, которого застрелила полиция, когда Боско только начинал ходить. Вскоре после этого, его брата посадили за его антикоммунистические убеждения, и однажды в квартире раздался стук. Боско и его старшая сестра были дома, когда туда вошли гэбисты. Два сотрудника были одеты в чёрные шинели, у них были пистолеты. Они были в подвале, там они исследовали стены.
— Они искали радиопередатчик в Америку. Я тогда был ребёнком, я не понимал, что происходило вокруг. Я думал, что, наверное, за нашей стеной был длинный тоннель через океан.
Ничего не найдя, гэбист избил сестру Боско своим пистолетом. Два дня спустя она умерла от закупорки сосудов. Когда Боско надо разозлиться, он вспоминает этот момент.

Он убежал в Америку, когда ему было двадцать семь.
— Без Америки мир — говно, ты понимаешь? — говорит он, — Без этой мечты, без этой охуенной конституции.
Ему предоставили политическое убежище, и в 1970 году он приехал на Манхэттен, в район «Адская кухня», и присоединился к сербским бандитам. Он стал спецом по взрывчатке. В 1979 году Боско приговорили виновным в подрыве югославского консульства в Чикаго: он отсидел в федеральной тюрьме Алиенвуд в штате Пенсильвания. Он освободился в 1982 году, и тут же примкнул банде «Westies».
— Если ты борец за свободу, ты обязан любить ирландцев.

После сауны Боско прыгает в бассейн. Вдруг, откуда ни возьмись, появляется его бывший школьный учитель с двумя стаканами и гитарой, наливает нам сливовицу, и, в честь американского патриотизма Боско, играет «When the Saints Go Marching In».

Следующим вечером Боско сидит в своем казино у пианино и к нему непрерывным потоком идут таможенники, сербские кинозвезды, военные судьи, менты, баскетбольные звезды и военные преступники. Все проходят, чтобы отдать дань уважения и заслужить расположение человека, которого все называют «Босс». Один молодой серб, который возвратился из Южной Африки, разворачивает перед Боско шкуру зебры.

Сегодня Боско готовит спагетти для двадцати человек. Перед обедом он всем показывает фильм «Поймать Готти», про то, как Боско, подкупив присяжных, спас преступного босса от тюрьмы в 1987 году.
— Актер, который меня играет, похож, блядь, на Ельцина, — жалуется Боско.

Через три недели после того, как Боско уехал из Америки в 1990, Готти снова арестовали. Сэмми Гравано по кличке «Бык», второй человек в банде, позже выступил свидетелем от обвинения. Готти в конце концов признали виновным в заказа убийства Пола Кастеллано, его бывшего босса в семье Гамбино, и проговорили к пожизненному сроку без права досрочного освобождения.

Гравано так же показал в суде, что Боско заплатил 60.000 долларов одному из присяжных в первом суде над Готти, мужчине по имени Джордж Пэйп. Пэйп был свидетелем на свадьбе Боско, он давал показания в его защиту на суде в Чикаго и навещал его в тюрьме
— Серьёзные люди знали о том, что он — мой лучший друг, — говорит Боско, — Кто-то хотел, чтобы Пэйп был среди присяжных, так же, как кто-то хотел, чтобы Караджич пришел к власти. Один человек не может отбиваться от сверхдержав, если только кто-то не хочет, чтобы он оставался у власти.

Бельмондо, один из посыльных Боско, присоединяется к нам на обед. У него пистолет на поясе и походка молодого гопника. Еще с нами за столом чавкает макаронами мужчина с сильно выдающейся вперед челюстью, которого все зовут «Весёлый». Весёлый — бывший начальник полиции и продавец бамбуковой мебели, он всегда в костюме, он может пройти через всю комнату, чтобы зажечь даме сигарету. Ради шутки он корчит рожу и запихивает галстук себе в рот. В гаагском списке обвиняемых он — убийца под номером 74. У меня с собой копия списка. Весёлый обводит в нем свое имя.

Когда Караджич наконец-то звонит, официант шепчет новости в ухо Боско. Он машет мне через двери и зовет в подсобку в казино.
— Я знал Дэниэла еще в Нью-Йорке, — Боско врет в трубку. — Он был с мистером Готти. Сейчас он журналист, на ТВ, в журналах. Ты должен ему сказать, что ты — друг Америки, что ты был антикоммунистом всю свою жизнь. Только в Америке ты можешь получить честный суд.

Он передает мне трубку:
— Поздоровайся с Караджичем.
Странно: где-то самый разыскиваемый человек в мире спокойно сидит и разговаривает со мной по телефону. Я посмотрел на трубку.
— Алло?
— Прощу прощения, я не имел возможности увидеть вас в Пале, — говорит он. Ни один спутник не может заглушить энергию его голоса, — У меня были проблемы с безопасностью.

Он спрашивает меня о посылке, которую он мне послал:
— Ты читаешь мою книгу. Что ты думаешь?
Он подарил мне копию написанной от его лица книги «Дело доктора Радована Караджича», которая его защищает. В жанре перекладывания вины на других книге нет равных. Видно, что текст написан настоящим психологом, который специализировался на депрессии и паранойе, который однажды загипнотизировал всю футбольную команду Сараево.
— Доктор Караджич, мне интересно, чего нет в книге. У трибунала должны же быть серьезные доказательства, чтобы вас обвинить.
— Они арестовали двоих сербов, привезли их в Гаагу, а потом отправили обратно, — говорит он, — Они взяли не тех людей. И еще одного они отпустили из-за нехватки доказательств. Гаагский трибунал — политическое учреждение. Его создали из-за давления. Они совершают ошибки.

Многие юристы мне говорили, что второе обвинение против Караджича, за резню в Сребренице в июле 1995, где казнили восемь тысяч мусульман, будет очень трудно доказать. В своей книге Караджич с жаром обвиняет Слободана Милошевича, президента Югославии, в разработке и осуществлении военного плана, который привел к геноциду. Неудивительно, что Караджич опасается за свою жизнь. Из-за угрозы, которую он предоставляет для Милошевича, или для любого другого политика, которого Америка не включила в гаагский список, Караджич может получить пулю от кого угодно. Даже от своих.

Он говорит, что хочет встретиться, но объясняет, что он не может приехать для интервью.
— Он говорит, что мне нельзя говорить.
— Кто говорит?
— Ричард Холбрук.
— Он вам что-то пообещал в обмен на ваше молчание?
На другом конце провода тишина.
— Вы ему доверяете?
Боско шепчет мне на ухо. Скажи, что ты тоже психиатр. Тим сказал мне, что каждый звук этого разговора где-то записывают и анализируют. Где-то аналитик может услышать страх в голосе Караджича. Даже по телефону, я могу чувствовать его дыхание. Этот человек считает оставшиеся дни.

Я вспомнил, что ему нравятся шахматы, и предложил сыграть.
— Проигравший едет в Гаагу, — говорю я.
Он смеется:
— Я хорошо играю в шахматы.
Наконец, он говорит:
— Если бы вы хотели провести журналистское расследование...
— Да, журналистское расследование звучит отлично.
— Но это не будет считаться интервью.
— Совершенно верно. Между ними большая разница.
— Когда мы встретимся, вы можете спросить меня все что угодно. Конечно, вы не можете написать, что были здесь.
Это Босния, и все вокруг — двойная игра. Всё дело в нюансах языка, в намеках, куда ведет разговор.

Я передаю телефон Боско. Караджич говорит ему:
— Надо связать глаза Даниэлю, и он должен долго идти в горы.
— Если надо, он пойдет голым, — говорит ему Боско, и вешает трубку.
— Нельзя об этом говорить министру, — говорит Боско, повернувшись ко мне, — У нас будут проблемы.
Это значит, что у нас нет никаких гарантий на безопасный проход по этой территории. Более того, мы сейчас должны избегать тайной полиции.

Тим не хочет идти с нами дальше.
— Сейчас они уже проверили меня, — говорит он, — У меня слишком подозрительное прошлое. Если они подумают, что мы собираемся его похитить, мы все трупы.
Он добродушно говорит о том, чего ожидать от службы безопасности Караджича.
— Они скорее всего накроют тебя чем-то. Они заберут у тебя часы, электронику, все, куда можно запихнуть передатчик. И они заставят тебя переодеться. Это из-за напыления. КГБ использовал радиоактивную пыль во время обучения их агентов в Вашингтоне.
Я немного волнуюсь и не знаю что сказать. Я привык к тому, что Тим меня охраняет.
— В их же интересах, чтобы ты вышел оттуда живым, — говорит Тим, хлопая меня по руке, — Только не делай глупостей.

Мы с Боско отправились ночью: в два часа мы вышли из казино. Голос Караджича подгоняет нас. Бельмондо, тот жилистый головорез, который во время войны был в самом кровавом отряде сербских ополченцев, сидит на переднем сиденье. Мы сейчас в черном джипе, который едет обратно в республику Сербску.
— Эта незаконная операция, — говорит Боско, — Никто не должен знать, куда мы идем.

Мы снова прибываем в отель «Паранойя», следуя инструкциям Караджича. Я оказался в одной комнате с Бельмондо и Боско, там простыни были оранжевого света. Караджич нам позвонит для дальнейших инструкций. Из окна я смотрю на то, как беженцы собирают грибы на лыжном спуске.

На следующий день мы не выходим из комнаты: мы боимся, что министр страха узнает о нас. Боско безразлично лежит на спине, он положил ноги на подушку. Его глаза закрыты рукой, он стонет от боли, когда просыпается. Надо что-то делать. Мы кидаем монету. Я проигрываю.

— Я постараюсь их немного подлечить, — говорю я Боско. Когда мы были в прошлый раз в казино, я видел, как бармен-серб взял бутылку хорошей сливовицы и лил на ступни Боско, а потом их массировал. Я поступаю проще: оборачиваю его ступни белым полотенцем. Сначала Боско морщится от боли, когда я давлю на ступню, но потом он начинает расслабляться.
— Когда я был маленьким, у меня была собака. Джек, — говорит он, — Однажды мент спрашивает меня, как зовут собаку. Ну, я ему говорю, «Это Джек», а мент говорит: «Это, блядь, капиталистическая кличка». Он вытаскивает пистолет и стреляет в Джека.

Потом Боско закатывает глаза и начинает храпеть. Мы с Бельмондо ждем пару минут, а потом, несмотря на предупреждение Боско, мы идем в бар в отеле за выпивкой. Мы заказываем, и видим, что в десяти метрах от нас сидит министр страха. Он осторожно улыбается нам и машет рукой. Бельмондо заказывает министру какой-то напиток, когда он, оставив свою спутницу, подходит к нам и подсаживается. Он самодовольно говорит по-сербски:
— Мне жаль, что интервью с доктором невозможно, — переводит Бельмондо, — Пожалуйста, позвоните еще раз через год.
Министр фыркает, допивает напиток и возвращается к себе за стол.

Мы с Бельмондо тоже допиваем. Все кончено. Наверху мы лежим в темноте и слушаем, как храпит Боско. Никто из нас не хочет будить Боско и говорить ему ужасную новость.

— Так что, ты, блядь, облажался, — это были первые слова Боско следующим утром, ухмыляясь, — Да забей. Никто не знает об этой встрече, кроме нас и Караджича.
Боско говорит, что он уверен.
— Я слышал его голос. Только я. И ты.

Позже, у ворот резиденции Караджича, нас с Боско окружили солдаты. Все они были вооружены и в бронежилетах. Охранник просит документы.
— Мой хуй — единственный документ, который тебе когда-то понадобится, — орет Боско.

Охранник возвращается в свою будку и звонит по дисковому телефону. Когда он снова выходит, он извиняется. Он хлопает нас по спине и приглашает внутрь. Резиденция Караджича находится на заводе грузовиков «Фамос». Внутри все находятся в полной боевой готовности. Но никто пока что не взял мой рюкзак. Никаких походов голым по горам. Никакой волшебной пыли. Мы входим внутрь. Нас проводят через еще один пост, а потом вверх по лестнице и вниз, в зал, в кабинет в конце. В кабинет Караджича. Его фото, которое очень знакомо мне, висит на стене. Его секретарь протягивает мне документ. Она говорит, что его составил сам доктор Караджич. Сначала я читаю его с недоумением:

ОБЯЗАТЕЛЬСТВО

Я, Даниэл Скотт, настоящим подтверждаю, что я беру на себя следующие обязательства, касающиеся визита в Республику Сербскую:

Я провожу «журналистское расследование» на территории Республики Сербской.

Во время визита я встретил д-ра Радована Караджича строго при условии, что он дать мне только некоторые знания, полезные для моего расследования, и что ни при каких условиях я не могу цитировать его, или публиковать интервью любого рода, потому, что он запрещает мне брать или давать интервью.

Я взял на себя настоящее обязательство и несу полную моральную и материальную ответственность.

Это была двойная игра во всей красе. Я даже подумал, когда подписывал документ, а не встретил ли я уже Караджича?
— А сейчас нам можно его увидеть? — говорю я, глядя в офис Караджича. Мне сказали, чтобы я приходил во вторник. Боско берет копию письма от секретарши Караджича, сворачивает его и выходит, держа бумагу в руках, как-будто бы он — Статуя Свободы. Он на один шаг ближе к своей мечте. Он посредник в мирных переговорах. Он выигрывает оправдание и досрочное освобождение. А я — я хочу, чтобы это все поскорее закончилось.
У меня сильный кашель, я не до конца отошел от температуры, и я боюсь, что я становлюсь таким же заразным, как это место.

— Я знаю, что тебе нужно, — говорит Боско, и мы поехали в Белград. Мы ехали несколько часов по дождю на ночное шоу в клубе «Lotus», рассадник порока на берегу Дуная с интерьером в красных тонах. Тут был бордель СС во время второй мировой войны. Сейчас им владеет Боско.
Девушка танцует стриптиз в клетке. Боско, пытаясь сбить мне температуру, заказывает пару рюмок теплого коньяка, и когда я их выпил, он мне предлагает свой номер на ночь. Он говорит, что переночует где-то в другом месте.

В четыре утра сквозь сон я слышу, как кто-то открывает ключом двери. Я слышу шаги по полу. Потом рука легко касается моего плеча. И лица.
Я поворачиваюсь, ничего не понимая, что происходит, и вижу ноги, красивые, длинные ноги, ноги танцовщицы в черных шелковых чулках. Она танцевала стриптиз, когда я пил с Боско. Она прижала палец к моим губам. Я смотрю на ее лицо в другом свете, и замечаю круги под глазами, похожие на шрамы. Она целует меня в щеку и встает на колени.
— Я твой телохранитель
— Мне не нужен телохранитель
— Боско говорит, что нужен.
— Тебя сюда Боско послал?
— Я сказала, что я хочу тебя увидеть.
— Но он дал тебе ключи.
— Да. А еще он сказал, чтобы я в тебя не влюблялась.
Сейчас она касается моего лица обеими руками. И закрываю глаза и глубоко вдыхаю. Она ложится сверху.

— У меня был парень до войны, — тихо говорит она. Она касается ртом моих губ, моей шеи. А потом ее голова лежит на моей груди. Она мне говорит, что ее мама была сербкой, а папа — хорватом. Её парень воевал на стороне сербов и был убит. Её брат воевал за хорватов. Она работала переводчиком для ООН, перед тем как начала танцевать здесь.
— Он мой защитник, мой папаша.
Она потом добавляет:
-Будь осторожен с Боско.

— Не надо недооценивать то, насколько опасен мир, — говорит Боско на следующий день, когда мы проходим через центр Белграда вместе с телохранителем-мужчиной, — Мы окружены убийцами.

Боско ждет от меня деталей прошлой ночи. Я это вижу по его улыбке. Он любит, когда другие мараются. Однажды он подсадил конкурента в Нью-Йорке на кокаин, и тем самым избавился от него. Он любит держать свой мир под контролем. Но я молчу, и он действует по-другому:
— Ты хороший парень, — говорит он, — Я хорошо тебя выучил.

Я остановился. Он хотел меня подставить.
— Боско, иди ты на хуй. Я не буду больше играть в твои игры. Я сам пойду к Караджичу. Или отправлюсь домой.
Он пожимает плечами. Зажигает сигарету. Щурится.
— Боско, ты что имел ввиду, когда говорил, что Вышеград — это твое домашнее задание?
— Это шутка. Ну, типа, как «Чтоб тебя выебал осел». Шутка.

Меня уже тошнит от шуток. Утром мой редактор в Нью-Йорке послал мне факсом статью об убийце по фамилии Лýкич, из Вышеграда. В статье написано, что Лýкич убил своими руками больше мусульман, чем любой другой человек на войне. Лýкича настолько хорошо защищают, что ни один журналист его не видел.

— Боско, ты знаешь Ми́лана Лýкича?
Он останавливается, и машет телохранителю, чтобы он не подходил близко. На секунду он в растерянности.
— Нехорошо говорить его имя вслух. Он — убийца.
— Так ты его знаешь?
— Конечно знаю. И ты тоже. Лýкич обеспечивал безопасность, когда мы первый раз ночью ездили в Боснию.
— Что? — теперь в растерянности я.
— Я позвонил именно ему, чтобы ты был в безопасности. Он ехал в машине за нами, — говорит Боско, — Ты сидел с ним, когда мы ездили через границу в последний раз. В кафе в Вышеграде. Он купил тебе кофе. Он тебе понравился, — Боско ухмыляется во весь рот, — Не делай хуйни, Даниэль. Ты здесь из-за Караджича, не из-за Ми́лана.

Он замолкает и зажигает еще одну сигарету. Он смотрит на меня, дергая головой.
— Я поступаю нехорошо, да. Может быть я убивал. может быть я делал другие вещи. Но Караджич — честный человек. Я знаю, как выглядит дьявол. Он внутри меня. Но Караджич — ангел для моего народа.

— Но он ведь был президентом во время всей войны, — говорю я, — В его собственной синей книжке говорится, что он всем командовал. А Сребреница? Если главный вор заказывает кого-то, он все равно виновен в убийстве, даже если он сам не стрелял.
— Он не знал, что будут убийства.
— А ты откуда знаешь?
— Я знаю, бля!

За ночь, до того как я мы должны встретить Караджича, американские солдаты атаковали полицейские бараки министра страха в нескольких городках вдоль границы с Боснией. Толпа отвечала камнями и зажигательными бомбами. Тим звонит из Америки. Он волнуется, и говорит, чтобы я не возвращался в республику Сербску.

Боско сочиняет факс Караджичу, где говорится, что у нас есть жизненно необходимая ему информация и что он все равно должен встретиться с нами. Двойная игра.
— Только так мы сможем привлечь его внимание, — говорит Боско.
Часом позже в номере Боско в клубе «Lotus» звонит телефон. Это Караджич.
— Сейчас не время говорить, — говорит Караджич, перед тем как повесить трубку, — Это опасно. Будь в Пале завтра. Мой офис все устроит.
— Нам нужна будет защита, — говорит мне Боско, — Они раздают кучу оружия людям.
Я сейчас заложник Боско. Первый раз я чувствую, что я беде.

Где-то в джипе стучит с самого Белграда. Я не обращал на это внимания, но сейчас, когда мы едем по опасной горной дороге, Боско говорит, чтобы я остановился. Из колес повылетали почти все болты.
— Это все подстроено, — говорит Боско, — Все из-за тебя. Я спас тебе жизнь.

Когда мы подъезжаем к Пале, люди Боско сообщают, что итальянские солдаты, которые контролируют этот сектор, подготовили группу для похищения Караджича, которая сейчас находится в полной боеготовности. Все сейчас подняты по тревоге. Мы поворачиваем за угол дома, и на нас смотрит дуло танка. ООНовские БТРы и грузовики с длинными антеннами стоят на возвышенности.

Нас пригласили на обед в резиденцию Караджича, который происходит в частном салоне с официантами в черных галстуках. Наливают бренди. Нас принимают министры Рационализации и Отказа при Караджиче.
— Если они начнут штурм, мы дадим тебе оружие, — говорит один из них с улыбкой, — Ты должен будешь стрелять в итальянцев.

— Доктор Караджич шлет свои извинения, — говорит министр отказа, — Он сейчас недоступен, и он попросил меня предоставить вам все необходимое.
Ходят слухи, что Караджич сбежал в другую страну, как минимум на время.

Боско читает лекции министрам на английском. Их стратегия совершенно неверная.
— Его обвиняют в геноциде — нельзя рационализировать геноцид! Нельзя спрятаться если тебя в нем обвиняют! — он срывается в крик, — Он должен появиться Америке! Покажите его сердце! Только так можно его очистить.
Министры рационализации и отказа нервно переглядываются.

Югославский пограничник просит меня выйти из джипа. У моей визы кончился срок. Я не могу уехать из республики Сербской. Боско пожимает плечами. На улице темно.
— Сейчас пятница, ночь. Чтобы вытащить тебя отсюда, нужна пара дней. Я сделаю пару звонков завтра утром. Бельмондо останется с тобой.
Когда мы садимся в машину пограничников, чтобы вернутся обратно в Вышеград, Бельмондо говорит мне:
— Ты — шеф, я — секьюрити.

Ми́лан Лýкич сидит на террасе в своем кафе с видом на центр города. Он окружен ментами.
— Ми́лан никому не доверяет, — говорит Бельмондо, когда мы поднимаемся по лестнице, — Мы должны поздороваться с ним.

Последний раз, когда они встретились, Лýкич поцеловал Бельмондо в обе щеки. Сейчас же он еле кивает головой. Вышеградский мясник в своей рубашке с длинным рукавом, джинсах и теннисных кроссовках не выглядит презентабельно. Ему лет тридцать, он высок и у него атлетическое телосложение — есть только небольшая складка под подбородком. Он проводит рукой по волосам. Менты рядом с ним разговаривают шепотом.

Бельмондо очень нервничает. Без Боско правила игры другие. Сколько бы он ни убил, он даже близко не сравнится людьми Лýкича. Во время чистки Лýкич шел по этим улицам с мегафоном и кричал «Поднимайтесь, братья-сербы, убивайте мусульман». Он убил тысячи человек, в основном на мосту. Днем он сгонял мусульман сюда, душил их или стрелял в них, и истерично смеялся. В реке было так много трупов, что забилась дамба. Он посадил под домашний арест еще сотни людей. Имени Лýкича нет в гаагских списках; следователи даже могут никогда не доехать до Вышеграда. Он не ограничивался Вышеградом. В Сребренице выжившие рассказывают, что Лýкич требовал отправить из Сребреницы мусульманских беженцев из Вышеграда.

Ну а сейчас Лýкич подходит к нам, хлопает Бельмондо за плечо, приглашает его внутрь и они сидят там одни. Я слышу злость в голосе Лýкича. Он хочет знать, почему Бельмондо привез американца обратно. Когда Бельмондо выходит, он кладет руку мне на плечо и тихо говорит:
— Нам надо идти, братишка.
Я с опаской смотрю в последний раз на Лýкича. Он кивает мне, улыбается и показывает мне свои зубы. Они бесцветны, немного загнуты внутрь, как у акулы.

Мы поселяемся в отель в холмах над городом. Он заполнен калеками, в основном ветеранами войны, которые лечатся в природных серных источниках. Это настоящий отель «Скорбь». На террасе через сотню метров вниз, стареющая блондинка поет под аккордеон сербские националистические песни. Мы садимся рядом, и Бельмондо начинает опрокидывать в себя стакан за стаканом.
— Я не предатель, — он повторяет несколько раз, — я был в подполье. Я семь лет сражался за эту страну. Хули еще мне кому-то надо доказывать ?
Блондинка подходит к нам и Бельмондо дает ей сто дойчмарок, чтобы она продолжала петь.

К нам присоединяется группа ветеранов. Наверное, они ничего не понимают вокруг, только слова этих грустных военных песен. Мужчина с густыми рыжими волосами кивает головой как голодная птица и чуть слышно поет. Еще один мужчина перед тем как мы уходим обнимает меня за плечи и говорит:
— Пожалуйста, скажите Караджичу что мое сердце с ним.
Пьяный в стельку Бельмондо пытается снять девушку в ресепшене. Он ей сказал, что во время войны один раз убил четырех мусульман дальше по реке, а потом вернулся переночевать в этот отель.

Через несколько часов он, вроде бы протрезвев, стучится в мою дверь. Он мне говорит, что боится, что Лýкич придет ночью и убьёт нас.
— Много паранойя, — говорит Бельмондо, — Ми́лан много паранойя.
Никто из нас не смог заснуть.
— Мы можем перейти через границу, — предлагает Бельмондо, — Ты и я. Я знаю секретную дорогу вдоль реки. Я знаю её еще с войны.
— Да, — отвечаю я, — Я хочу уйти. Я не хочу умирать в этом отеле.

Я собираю свои вещи в казино Боско, где-то в горах Югославии.
— Всегда был он в компании убийц, — говорит его жена Сабрина, — В Нью-Йорке — забудь, они все были убийцами. Когда я встретила Боско, он подумал, что я шпионка.
Сабрина родилась в Загребе.
— Разве не странно: супер-серб женится на хорватке?

Они встретились в Национальном женском республиканском клубе, напротив Рокфеллер-центра в Нью-Йорке, где у Боско был офис. Она играла на пианино, выступала на концертах, знала шесть языков и подрабатывала моделью. Когда Боско сбежал из Америки, она продала его дом и поехала за ним.
— Мне его было жалко, — говорит она.

Я извиняюсь за то, что из-за меня Боско не был на десятилетии их свадьбы.
— Во время войны, — отвечает она, — он бы неделями пропадал где-то.
— А что он делал?
— Операции. Он тренировал. У меня была своя работа, — Сабрина показывает на отель вверху на холме, — Во время войны, я управляла тем казино. Иногда у меня было 250 тысяч долларов в кармане, и я носила с собой три пистолета. В городе тогда было полно солдат.
Она останавливается. Видно, что у нее что-то на уме.
— Дэниэл, ночью перед Сребреницей мы с Боско держали двести солдат в казино, с надетыми масками. Никто в городе не мог знать, кем они были. Они ушли ночью. В городе были автобусы и бульдозеры. Это было ужасно.

Она дает мне фотографию чудесного ротвейлера.
— Эта собака — трофей из Сребреницы. Мне ее подарили, — Я только сейчас понимаю, о чем она говорит. В этом городе происходила самая чудовищная резня в Европе со времен второй мировой войны.
— Когда все закончилось, там осталось только пять живых существ. Собака была среди них, — Она смотрит на фотографию и ее лицо светлеет, — Правда она красивая?

Мой автобус в аэропорт едет из Ужице, города, где Боско родился и провел детство, где была убита его семья. Он угрюмо смотрит на меня, когда мы стоим на станции. Его грандиозный план полностью провалился. Когда я последний раз общался с Караджичем, мне показалось, что ангел Боско был в опасности, что он отчаянно пытался сочинить современную версию защиты для нюренбергского трибунала. Мне показалось, что у него был тон человека, который совсем сдался.

Боско стоит лицом ко мне. Он выглядит так, как-будто пытается встать на место Караджича. Он не смог спасти Готти, не может спасти Караджича, и не сможет спасти себя самого. Когда мы бежали из Вышеграда, Бельмондо рассказывал мне пару вещей. Он сказал что Боско в бешенстве из-за того, что я узнал, что Боско на короткой ноге с таким известным убийцей как Ми́лан Лýкич. Боско хотел мне показать одно, но показал совсем другое. Из-за того , что он показал мне мир убийц, он знает, что он сделал Караджича пугающе понятным. Еще он боится, что я не в ЦРУ, как он думал, и что есть вероятность, что начальство в Лэнгли не даст ему новый, чистый паспорт, не покажет, насколько США ценит его работу и рвение, и не забудет все те мафиозные неприятности в Нью-Йорке. «Боско, возвращайся домой».

Для такой ужасной, яркой и даже обаятельной личности, Боско кажется потерянным, как, впрочем, и вся его страна. Он понимает, что когда война начнется снова, достанется сербам, как и сказал Тим. И они никогда не смогут убить столько народу, чтобы войны не было. Его глаза говорят Увези меня отсюда. Он просит об одной вещи, когда я сажусь в автобус. Он лезет в карман, и говорит:
— Замолви за меня словечко. Скажи им, что я снова готов работать.
Он протягивает шесть своих угрюмых фотографий для паспорта, которые он сделал сегодня утром. И еще шесть копий своей подписи на аккуратно слоеном листе бумаги.

Как всегда, у него болят ступни, как будто бы сама земля убивает его.
— Ты можешь очистить меня, — говорит он, — Сделай меня чистым!